— Только будьте осторожны, — думает Артур.

Я слышу это не ушами. Я слышу это там, где кончается моё и начинается чужое. Там, где серое вещество превращается в приёмник, который невозможно выключить.

Он стоит у меня за спиной. Я знаю это не потому, что вижу. Я чувствую его взгляд — тяжелый, как свинцовая пластина, которой накрывают труп, чтобы он не разлагался слишком быстро. Артур всегда смотрит на меня так. Как будто я — бомба с выдернутой чекой, а он — сапёр, у которого кончилось время.

Он напряжён. Плечи под броней — как каменные глыбы, которые вот-вот треснут. Пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он ждёт.

Ждёт, что я дёрну плечом. Или обернусь. Или хотя бы кивну. Подам знак, которым мы, протофреймы, заменяем те слова, что я больше не могу произнести. Ждёт, что я продемонстрирую: да, я прочитала его мысли. Да, я снова там, где не должна быть. Да, я — вечное вторжение в его личное пространство, которое называется "черепная коробка".

Но я молчу. Я не оборачиваюсь. Я смотрю прямо перед собой, на своё отражение в тонированном стекле атомицикла, и думаю:

"Не дождешься, братик. Ради твоего же блага".

Потому что если бы он знал, что я читаю его постоянно, а не только тогда, когда он разрешает… он бы сломался. Не сразу. Сначала бы замкнулся, стал ещё суше, ещё жестче. А потом — просто перестал бы на меня смотреть. А я не вынесу этого. Я уже потеряла слишком многих.

Я — его боль. Он — моя боль.

Артур боится. Не меня. Нет. Он боится того, что я могу. Чем я могу стать. И в этом страхе — вся наша семейная трагедия. Он — лидер, человек действия, тот, кто держит отряд на коротком поводке, потому что только так можно выжить в Хёльвании. А я — та, кто видит, о чём молчат его солдаты. Их сны. Их кошмары. Те тёмные, липкие мысли, которые они прячут даже от себя.

В моём присутствии они становятся нервными. Я чувствую это по тому, как учащается пульс у Летти, когда я вхожу в медпункт. По тому, как Аои начинает теребить край куртки — её старую привычку, которая возвращается только в моменты настоящего стресса. По тому, как Амир вдруг замолкает на полуслове, а потом начинает говорить ещё быстрее, ещё больше, заваливая меня техническим жаргоном, чтобы я не успела заглянуть ему в голову.

Они всё время думают об одном: "Читает ли она мои мысли прямо сейчас?"

Конечно, читаю.

Я не могу не читать.

Это не навык, который я включаю и выключаю по желанию. Это не дверь, которую можно закрыть. Это — потоп. Постоянный, неостановимый, всё сметающий на своём пути поток. Чужие головы открываются передо мной, как книги, которые кто-то безжалостный читает вслух, страницу за страницей, не давая мне заткнуть уши.

Я слышу всё.

Боль, когда у Куинси ноет старый перелом, оставшийся ещё с армии, и он три часа не спал, ворочаясь с боку на бок. Страх Летти, которую преследует один и тот же сон: она стоит в операционной, а под её скальпелем — не пациент, а чёрная, пульсирующая масса, которая дышит и смотрит на неё сотней глаз. Отчаяние Аои, которая всё ещё ищет своего брата, хотя все данные говорят, что он мёртв, а она каждую ночь прокручивает в голове последний разговор, где накричала на него за то, что он забыл купить молоко. Ярость Амира на весь мир. На Техрот, который забрал его друзей. На Летти, которая не даёт ему стимуляторы, чтобы он мог работать сутками.  На себя — за то, что он не успел, не допрограммировал, не предусмотрел.

Я слышу Артура. Моего брата - самого близкого и родного для меня человека во всей вселенной. Его тревога, боль, отчаяние, страх (за меня, за других) - разрывают мою душу (или то, что от неё осталось) на сотни мелких, очень колких и болючих осколков.

Всё это чужое становится моим.

Я помню, как в первые недели после заражения сходила с ума. Буквально. Я забивалась в угол — самый тёмный, самый дальний, какой могла найти. В подвал старой прачечной, где пахло хлоркой и крысиным помётом. В старый склад, пропахший машинным маслом и ржавым железом. В нерабочий туалет Торгового центра... Сидела там, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперёд, и беззвучно выла в скрученные пальцы.

Потому что кричать я уже не могла.

Поток чужих эмоций раздирал меня на части. Я чувствовала каждую смерть в радиусе километра. Каждый крик, каждый всхлип, каждое последнее "мама", сорвавшееся с губ умирающего. Это вплавлялось в мою память, как калёное железо в сырую плоть, и не отпускало.

Я была губкой, которую бросили в океан чужой боли.

Потом — я начала учиться контролировать. Отделять "чужое" от "своего". Я ставила мысленные стены, выстраивала лабиринты, в которых чужие мысли могли заблудиться, не добравшись до моего сознания. Училась дышать, когда вокруг рыдали. Училась не плакать, когда внутри меня умирал кто-то, кого я даже не знала.

Я учусь этому до сих пор.

Каждый день — это битва. Каждая ночь — это экзамен. И я никогда не получаю оценки выше «удовлетворительно», потому что идеального контроля не существует. Существует только временное перемирие между мной и тем, что Техрот сделал с моей головой.

Горькая ирония.

Бывшая журналистка. Человек, чьим оружием было слово. Та, кто любила болтать без умолку, рассказывать истории, расспрашивать, выуживать детали, которые другие предпочли бы скрыть. Я жила разговорами. Я дышала ими.

А теперь я не могу произнести ни звука.

Техрот поразил мой язык. Не сразу — сначала просто онемение, потом покалывание, потом — чёрные прожилки, поползшие от корня к кончику. А затем — распухание. Горло начало заполняться чужеродной тканью, плотной, упругой, живущей "своей" жизнью.

Я чувствую её и сейчас. Тяжесть во рту. Давление на нёбо. Постоянное, назойливое присутствие чего-то, что не должно там быть. Словно я проглотила живую рыбу, и она застряла в глотке, дёргая хвостом каждый раз, когда я пытаюсь вздохнуть.

Но самое страшное — не физический дискомфорт.

Самое страшное — шёпот.

Потому что это сосредоточение заражения там, внутри моего горла — оно пытается со мной говорить. Не словами. Не звуками. Чем-то более примитивным и одновременно более ужасным. Оно посылает импульсы прямо в мой мозг, минуя все фильтры, все стены, все лабиринты, которые я так старательно выстраивала.

"Открой рот", — шепчет оно. — "Мы станем одним целым".

"Ты так долго была одна. Мы сделаем так, чтобы ты больше никогда не была одна".

Я слышу это почти всегда. В тишине между выстрелами. В минуты затишья, когда отряд отдыхает после миссии. В те редкие, драгоценные секунды перед сном, когда сознание начинает проваливаться в темноту, а защитные механизмы ослабевают.

И я боюсь.

Не боли. Не смерти. Смерть — это просто дверь, в которую мы все однажды войдём.

Я боюсь, что однажды я поддамся.

Что это "оно" внутри меня окажется сильнее. Что однажды я перестану сжимать зубы, перестану бороться, перестану помнить, кто я такая, и просто… открою рот. И выпущу то, что там прячется.

Вот и сейчас — шёпот.

Едва уловимый. Ласковый, почти нежный. Он вибрирует в такт моему пульсу, он вплетается в мои мысли, пытаясь замаскироваться под мои собственные желания.

"Они тебя боятся", — шепчет голос. — "Все они. Артур. Летти. Даже этот снайпер, который так старательно делает вид, что ему всё равно. Они не примут тебя такой, какая ты есть. Но мы примем".

Я решительно сжимаю зубы.

Так сильно, что челюсти сводит. Я прикусываю заражённую плоть во рту, прокусываю её, сжимаю зубами — до тех пор, пока не чувствую вкус.

Солоноватый. Металлический. Слишком яркий, слишком живой.

Кровь.

Моя собственная кровь, тёплая и солёная, растекается по языку, смывая шёпот. Заглушая его. Заставляя замолчать — хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду.

Я делаю глубокий вдох через нос. Воздух пахнет бензином, холодным металлом и моим собственным страхом.

"Я ещё здесь", — говорю я себе. — "Я ещё не ушла".

Куинси.

Я перевожу взгляд на него. Стоит у своего байка — тень среди теней, прекрасный и мужественный, как статуя. Его руки в это мгновение свисают вдоль тела с той расслабленной готовностью, которая бывает только у людей, привыкших держать пальцы на спусковом крючке.

Мне хочется "заговорить" с ним.

Ментально. Связаться, как я умею — напрямую, минуя голосовые связки, минуя этот проклятый язык, который стал моей тюрьмой. Просто позвать его по имени, услышать его ответ, почувствовать его присутствие — живое, настоящее.

Это заглушило бы шёпот.

Это дало бы мне минуту передышки.

Но я не могу.

У нас уговор.

Я не имею права проникать в головы членов "Гекс", пока они не обратятся ко мне напрямую. Вслух. Словами, которые я не могу произнести, но могу услышать. Они придумали это правило на одном из первых собраний, когда я ещё пыталась доказать, что я — не монстр.

"Мы будем звать тебя, Элеонора", — сказал тогда Артур, глядя мне прямо в глаза. — "А ты… ты не будешь лезть туда, куда тебя не звали".

Это был не вопрос. Это был ультиматум.

Я согласилась.

Потому что лучше так, чем никак. Лучше быть изгоем, которого терпят, чем изгоем, которого изгоняют. Лучше жить с этим правилом, которое душит меня каждый день, чем остаться совсем одной, в полной тишине, где единственным голосом, который я буду слышать, станет тот самый — из глубины моего заражённого горла.

Иллюзия.

Это правило дарит им иллюзию. Ощущение, что у них есть частная жизнь. Что их мысли принадлежат только им. Что я не всегда рядом, не всегда внутри, не всегда читаю всё, что они так отчаянно пытаются скрыть.

Я не развеиваю эту иллюзию.

Я киваю, когда Артур напоминает мне об уговоре. Я отвожу взгляд, когда Летти сжимает виски, пытаясь "отключить" меня силой воли. Я делаю вид, что ничего не знаю о тайных страхах Аои, о ночных кошмарах Амира, о тех секретах, которые Куинси хранит в глубинах своего подсознания.

Это маленькая, почти невинная ложь.

Она позволяет им расслабиться в моём присутствии. Перестать вздрагивать при каждом моём движении. Не думать о том, что я читаю их всех, как открытую книгу.

А мне…

Мне это позволяет не чувствовать себя такой отверженной тварью.

Потому что когда они улыбаются мне — пусть натянуто, пусть через силу — я могу поверить, что эта улыбка настоящая. Что я всё ещё часть команды. Что я всё ещё человек.

Даже если внутри меня живёт нечто, что жаждет перестать им быть.

Атомицикл.

Я провожу рукой по сиденью.

Кожа — или то, что её заменяет — отвечает теплом. Настоящим, живым теплом. Я чувствую, как вибрация двигателя отзывается в моих пальцах, как глухой рокот передаётся в кости, как всё моё тело настраивается на ритм этой машины, словно мы — одно целое.

Вот бред.

Я начинаю одушевлять вещи. Ещё немного — и я буду разговаривать с байком, как Летти разговаривает со своими крысами. Или с тем голосом в горле. Какая разница? Все мы здесь немножко сошли с ума. В Хёльвании безумие — это единственная разумная реакция на происходящее.

Я плавно перекидываю ногу, седлая атомицикл.

Моё тело делает это автоматически — сотни, тысячи посадок довели движение до рефлекса. Бедро прижимается к тёплому металлу. Руки ложатся на руль. Пальцы находят рычаги, не глядя.

Я смотрю на Куинси.

"Готов?" — спрашивает мой взгляд.

Я не могу произнести это вслух. Я не могу отправить это мысленно — нарушить уговор. Но язык тела — это тоже язык. Самый древний. Самый честный.

Миссия.

Нас ждёт восточный квартал.

Сегодня утром поступил сигнал — отчаянный, с помехами, почти распавшийся на куски. Техрот движется. Крупное скопление, больше обычного. Не просто отдельные твари, бродящие в поисках тепла, — а настоящий рой. Организованный. Целенаправленный.

И там, среди этих улиц, среди этих разбитых витрин и перевёрнутых машин, среди проводов, свисающих с фонарных столбов, как кишки повешенных…

Там всё ещё находится дом престарелых.

Он работает. Теплится. Держится — чудом, молитвами, глупым человеческим упрямством. Маленький островок жизни в море заражённой плоти. Старики, которые не могут бегать. Старики, которые не могут стрелять. Старики, которые, возможно, даже не до конца понимают, что происходит за их стенами.

Они слышат звуки. Крики. Выстрелы. Но у них нет выхода. Нет оружия. Нет надежды — кроме нас.

Мы обязаны их защитить.

От технотварей, которые уже начали обкладывать здание, как волки — загнанного оленя. От того, что ползёт по канализационным трубам, пробиваясь к подвалу. От него — от всего, что Техрот породил на этих проклятых улицах.

Я вдыхаю прохладный воздух подземного гаража.

Он пахнет гарью. Пахнет смертью, которая ещё не случилась, но уже стоит за плечом, дышит в затылок.

Артур всё ещё смотрит мне в спину.

"Будьте осторожны", — снова думает он. Снова. И снова. Как молитву. Как заклинание. Как последнее слово, которое он скажет перед тем, как я исчезну за воротами гража.

Я слышу его.

Я слышу всех.

[arsenal]
[an]Основной арсенал[/an]

[af]Варфрейм: нет[/af]

[aw]Сибарис, пистолет-дробовик Бронко, Тонбо.[/aw]

[ap]Питомец: нет[/ap]

[/arsenal]

[стиль: default]

Отредактировано Eleanor Nightingale (2026-05-26 15:41:37)

Я честно старалась не подслушивать.
Смешно, правда? Это как стараться не дышать под водой. Не намокнуть под дождём. Не слышать, когда мир пронизан радиоволнами, а твоя голова — приёмник без выключателя.
Я не подслушивала.
Но он думал так громко.
Куинси. Стоял у байка, прожигал меня взглядом — и мысли бились о моё сознание, как мотыльки о стекло. Не агрессивно. Не навязчиво. Просто — были. Они пришли сами.
"Слышит ли она меня сейчас? Чувствует?"
Да. Слышу. Да. Чувствую. И это почти убивает.

Он не боится. Не вздрагивает. Не выстраивает баррикады. Не шепчет молитвы, лишь бы я не заглянула. Он просто думает. Открыто. Как человек, которому нечего терять.
Доверие.
Редкая, драгоценная вещь. Я почти забыла, как оно пахнет — весенним небом, отражением в лужах на чистом асфальте. Вкус — как свежий хлеб, которого я не ела месяцы. Ни капли страха. Ни грамма.
Я не заслужила его доверия. Ничего не сделала, чтобы он так спокойно относился к моему присутствию в его голове. Может быть, именно поэтому оно стоит так дорого.

А потом я услышала Артура.

Не хотела. Клянусь. Я пыталась настроиться на дорогу, на вибрацию атомицикла, на ветер, который хлестал по лицу, — лишь бы не слышать. Я прикусила щёку изнутри, впилась зубами в мягкую плоть, чтобы болью заглушить чужие сигналы. Солоноватый вкус крови растёкся по языку — знакомое ощущение, которое всегда помогало заткнуть шёпот.

Но братская тревога прошила насквозь, минуя любые стены.

Его мысли — другие. Они не просто громкие. Они липкие. Обволакивают, заползают под кожу, оставляют за собой след, как улитка — серебристую слизь. Они пахнут — я чувствую этот запах не носом, а чем-то иным, что глубже и древнее, что зашито в животное человеческое нутро. Его мысли пахнут. Потом, железом и чем-то ещё — горьким, миндальным, отчего во рту становится сухо.

"Удачи вам. Возвращайтесь скорее", — вслух процедил Артур. А подумал — другое. Гулкое, тяжёлое, почти осязаемое. Беспокойство. Нет — не так. В его мыслях была тоска. Тревога. Что-то, что висит в воздухе между нами, как грозовой фронт.

Он всегда так беспокоился. Даже когда мы были детьми. Я помню, как он стоял в дверях моей комнаты, сжимая край пижамы, и смотрел — молча, тяжело, требовательно. Ему было пять, мне — пять и две минуты. И он уже тогда пытался меня защитить. От темноты. От чужих дядей. От маминой усталости.
А теперь? Теперь его беспокойство стало другим. Плотным. Почти телесным. Оно просачивается в меня, когда он рядом, заполняет лёгкие, как дым. Я вдыхаю его — и не могу выдохнуть.

Это чувство, которое он во мне вызывает… я не знаю, как его назвать. Не любовь — слишком просто. Не злость — слишком быстро проходит. Это что-то тягучее, как смола. Тёплое и одновременно жгучее. Когда он рядом, внутри всё сжимается — не больно, но тесно. Словно грудную клетку обмотали колючей проволокой и затягивают медленно, виток за витком. Я хочу, чтобы он ушёл. И я умру, если он уйдёт.

И в этом желании, в этой невозможности — есть что-то почти неприличное. Слишком интимное для брата и сестры. Слишком тёмное. Слишком. Потому что его взгляд — когда он смотрит на меня — тяжелеет, становится вязким, и я чувствую его кожей, каждой клеткой, даже не поворачивая головы. Он смотрит так, будто я — единственное, что у него осталось. И это одновременно душит и пьянит.
Я хочу отвести глаза. Не могу.
Хочу перестать слышать его мысли. Не могу.
Они — часть меня. Как этот проклятый язык. Как шёпот в горле. Как кровь, которую я проглатываю, чтобы не закричать.

Я скользнула по поверхности его мыслей — осторожно, как пальцами по лезвию бритвы. И поняла.
"Эли".
Куинси назвал меня "Эли". Всего одно слово. Три буквы. А для Артура — кнопка, которую нажимать нельзя. Потому что так меня называл только один человек. Кристофер.
Я не хочу вспоминать его лицо. Но всё равно помню — каждую чёрточку, шрам на подбородке, смех — низкий, раскатистый, с живота. Как он называл меня "Эли", когда никто больше не смел.
Он был сослуживцем Артура. Моим женихом. Тем, кто обещал вернуться и не вернулся.
Придорожная бомба.
Я не чувствовала его смерти — тогда способностей ещё не было. Но теперь я знаю, как это было. Взрыв. Металл. Тишина, такая плотная, что её можно резать ножом.
И теперь Артур видит Кристофера в Куинси. Преданность. Едкая смешливость. Бравада, за которой прячется усталость. Та же манера — хлопнуть по плечу, подмигнуть, бросить что-то небрежное в темноту, где может поджидать вражеская пуля.
Куинси — не Кристофер. Но Артуру всё равно. Он видит отражение. И каждый раз, когда звучит "Эли", у брата внутри что-то обрывается. Тупая боль под ложечкой. Спазм, который невозможно проглотить.
И всё же…

Артур слишком сильно заботится обо мне. Словно я — младшая. Словно это не я старше на две минуты. Две минуты — смехотворная разница. Но она есть. Я всегда была старшей. Тогда. Сейчас. Особенно сейчас. А он продолжает ставить правила.
"Не лезь в головы. Дождись, пока к тебе обратятся. Не нарушай границы".
Запирает меня в клетку из осторожности. Называет это "защитой". Верит в эту ложь так сильно, что она становится правдой. Кристофер не стал бы меня запирать. Он бы сам позвал: "Залезай, Эли. Тут много всякого дерьма. Но... Тебе же интересно, детка".

Кристофера нет.
А Куинси — есть.
И он единственный в отряде, кто смотрит на меня как на человека. Не как на бомбу. Не как на монстра. Как на женщину.
Его взгляд скользит по мне — не оценивающе, не опасливо. Просто — видит. И в этом взгляде нет ни капли отвращения. Только тёплая, чуть насмешливая терпимость. И что-то ещё. Такое... мужское, от чего у меня на секунду перехватывает дыхание, а внизу живота разливается тягучее, томное тепло. От него пахнет бензином, порохом, и ещё чем-то своим уникальным, человеческим, от чего хочется закрыть глаза и вдохнуть глубже.

"Ты как, красотка?" — его мысленный вопрос коснулся моего сознания.
И я приняла решение.
К чёрту Артура. К чёрту запреты. К чёрту "не лезь, пока не позовут".
Он не знает, каково это — сходить с ума от безмолвия. Стоять на краю собственной головы и слышать только голос из горла: "Открой рот. Мы сделаем так, чтобы ты больше никогда не была одна".
А Куинси спросил. Не вслух. Мысленно. Протянул руку туда, где кончается моё и начинается чужое.
И я открылась.

"Я в порядке", — сказала я.

Голос разнёсся в его голове эхом. Словно я говорила в каменный колодец, где каждое слово несколько раз касается стен, прежде чем утонуть. Это эхо отдалось во мне самой — вибрацией, которая спустилась куда-то глубоко, туда, где ещё осталась способность чувствовать не только боль.

"Я в порядке. Я в порядке".
Это была не правда. Я никогда не бываю в порядке. Но в этот момент — на ветру, с вибрацией атомицикла между бёдер, с Куинси справа — я была достаточно близко, чтобы поверить.

Я нарушила правило. И мне было на это наплевать.

Потому что иногда тишина убивает быстрее Техрота. А иногда — чтобы спастись — нужно просто услышать чужой голос.

Я не стала спрашивать в ответ: "А как ты?" Глупо. Мы оба знали. Он — что я и так знаю. Я — что он не прячется.
И в этом молчаливом договоре было что-то родное. И тёмное. И тягучее. Как благодарность, которая не помещается в груди, распирает рёбра, течёт по венам, густеет. Я благодарна ему до боли. До дрожи в пальцах. До желания прижаться лбом к его широкой спине (как когда-то к Артуру… или Кристоферу) и просто дышать — ровно, спокойно, не боясь, что он отшатнётся.
Но я не могу. Не имею права. У нас миссия. И у меня — этот проклятый язык, который сейчас тяжелеет, давит на нёбо, напоминая, кто я есть. Напоминая, что я всё ещё отдельно от остальных. Одинока.

— Спасибо, — сказала я. Тише, чем в первый раз. Приглушённее. Почему-то с хрипотцой — хотя внутри, мысленно, не должно быть хрипа. Эхо мягко ударилось о стенки черепа Куинси, оставило тёплую вибрацию — и отозвалось во мне самой, где-то в солнечном сплетении. Облегчение. Благодарность. Смущение — лёгкое, как пух на ладони. И ещё что-то. Чувственное, почти запретное. Потому что благодарность бывает разной. Эта — тёплая, липкая, текучая. Она пахнет потом и железом. Она хочется коснуться — просто положить ладонь на его бронированное плечо, почувствовать под пальцами живое тепло.

Но я не касаюсь. Я просто смотрю вперёд.

Спасибо за то, что не боишься. Спасибо за то, что смотришь на меня как на женщину. Спасибо за то, что спросил. Спасибо за то, что позволяешь мне присутствовать рядом, как человеку, а не как монстру, которого следует опасаться.

***

Улицы Хёльвании проносились мимо нас заражённым потоком многоэтажных домов, разбитых остановок, брошенных автомобилей, поросших технотканью, как плесенью, и перевернутых мусорных баков. Время от времени попадались срощенные груды металла и того, что некогда было человеческими телами. Воздух пах гарью, гнилью — и чем-то приторно-сладким, электронным, почти нечеловеческим.

А потом я услышала.

Не ушами. Там, где мой шёпот встречается с чужим.
Сладкий. Тихий. Зовущий. Треск старого телевизора, сквозь который прорывается голос:  "Иди сюда. Мы ждём".

— Осторожно! — мысленный крик ворвался в сознание Куинси резко, грубо. Ни капли неуверенности на этот раз, только животная тревога.
Я ударила по тормозам. Резина взвизгнула. Байк дёрнулся, заскользил.  Я увидела, как с девятого этажа прыгнуло оно.

Техрот.

Я видела много таких. Но каждый раз — как в первый.
Он когда-то был мужчиной. Торс с выпирающими рёбрами, обтянутый перламутровой кожей. Ноги — как корни старого тополя, узловатые, с отростками, сотканные из органики и компьютерных плат, переливающихся на солнце, как рыбья чешуя. Голова — кинескоп. Старый, выпуклый, с мутным стеклом. Внутри пульсировал зеленоватый свет с отблесками последней показанной трансляции. Оно смотрело всем корпусом. Руки — провода. Длинные, чёрные, оплавленные на концах, шевелятся, как щупальца медузы, на каждом — металлическое жало.

И шёпот: "Ты такая же. Иди к нам. Станешь нашей Королевой".

Язык во рту дёрнулся — тяжело, болезненно. Заражённая ткань запульсировала, налилась жаром. Вкус крови — старой, моей, с привкусом железа — снова заполнил рот. Я вцепилась зубами в щёку, прокусывая её до боли.

Не сейчас. Пожалуйста.

Я резко затормозила — до скрежета, до визга. Байк завалился набок, я едва удержала его, вцепившись в руль.

Техрот приземлился в паре метров от нас. Асфальт треснул веером осколков. Корни-ноги впились в покрытие. Голова-кинескоп повернулась с противным электронным скрипом — и уставилась на меня.
"Ты слышишь нас. Ты можешь стать нами".

Я сжала зубы так, что челюсти свело. Язык вжался в нёбо, распирая горло так, что я могла в любой момент задохнуться. Я чуть не застонала — от боли, от напряжения, от того, как близко это нечто и как громко оно зовёт.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Я бросила взгляд на Куинси. Быстрый, отчаянный. Чтобы убедиться, что он в порядке, что на него не надвигается неожиданная опасность. И… чтобы набраться уверенности. Я всё ещё человек. И рядом со мной мужчина. Живой, тёплый. Я не осталась наедине с шепчущим зовом техноцитовой чумы.

Затем снова стиснула зубы.
Снова прокусила щёку до крови.
Снова проглотила шёпот вместе с солёной теплотой.

Потому что если я сейчас открою рот, оттуда вырвется не крик.
Вырвется оно.

А я ещё не готова стать тем, кого боюсь.

[arsenal type="frame"]
[an]Основной арсенал[/an]
[aw]Сибарис, пистолет-дробовик Бронко, Тонбо.[/aw]
[/arsenal]

Отредактировано Eleanor Nightingale (2026-05-30 19:54:48)